ГДЕ ЖИВЁТ «Я»?

В 1848 году в штате Вермонт произошло событие, которое перевернуло представления о том, что такое личность и где она живёт. Финеас Гейдж работал бригадиром на строительстве железной дороги. Двадцать пять лет, крепкий, надёжный, уважаемый. Коллеги говорили: лучшего бригадира не найдёшь. 13 сентября того года при взрывных работах произошла случайность — железный лом длиной больше метра и весом около шести килограммов вошёл ему под левую скулу и вышел через верхушку черепа. Гейдж не потерял сознания. Сам сел в телегу. Сам дошёл до врача.

Он выжил. Вот только Гейдж стал другим человеком. Тот, кого знали коллеги, исчез. Вместо аккуратного и ответственного человека появился грубый, непостоянный, сквернословящий субъект, который не мог держаться ни одного плана дольше пяти минут. Врач Джон Харлоу, наблюдавший его годами, написал потом знаменитую фразу: «Гейдж уже не Гейдж».

Это была первая публичная демонстрация того, что личность — не душа, парящая над телом, а что-то, что можно повредить железным ломом. Что «я» как-то связано с мозгом. И, видимо, с конкретным его местом. С этого момента начались поиски.

Идея, что в голове есть какой-то главный орган, отвечающий за мышление и душу, очень старая. Только мнения расходились радикально. Аристотель был уверен, что мышление происходит в сердце. Мозг, по его версии, служил чем-то вроде радиатора — охлаждал горячую кровь. Гиппократ, напротив, настаивал на мозге. Гален в своих анатомических работах указывал на желудочки мозга — полости, заполненные жидкостью. Он считал, что именно там циркулирует «психическая пневма», носитель разума.

Версия с желудочками продержалась почти полторы тысячи лет. Леонардо да Винчи делал восковые слепки желудочков мозга — изящно, точно, красиво. И всё равно думал, что там живёт душа.

Декарт в XVII веке нашёл новую кандидатуру. Шишковидная железа — маленькая непарная структура в самом центре мозга. Декарт рассуждал так: всё в мозге парное, левое и правое, а сознание должно быть единым. Значит, оно сидит там, где есть что-то одно. Шишковидная железа подошла идеально.

Сегодня мы знаем, что шишковидная железа вырабатывает мелатонин и регулирует циркадные ритмы. Сознания там нет. Но Декарт об этом уже не узнал.

XIX век принёс новый подход: локализационизм. Идея в том, что разные функции мозга расположены в разных местах. Надо только составить правильную карту.

Франц Йозеф Галль создал френологию — науку, которую сейчас принято считать лженаукой, но которая содержала зерно правильной интуиции. Галль был убеждён, что психические способности — память, музыкальность, нравственность, агрессивность — связаны с конкретными областями мозга. А раз череп повторяет форму мозга, то по буграм черепа можно читать характер человека. С буграми черепа Галль, конечно, ошибся. Но принцип «разные функции — разные области» оказался в целом верным.

В 1861 году Поль Брока вскрыл мозг пациента по прозвищу Тан. Пациент при жизни мог произносить только один слог — «тан» — при полностью сохранном понимании речи. После вскрытия Брока обнаружил повреждение в задней части левой лобной доли. Область теперь носит его имя. Зона Брока — один из центров производства речи.

Через несколько лет Карл Вернике описал другую область, повреждение которой давало другой эффект: пациент говорил много и бегло, но полную бессмыслицу. Зона Вернике — понимание речи. Вот оно. Функции локализованы. Мозг — это карта, надо только научиться её читать.

Следующие сто лет нейронауки работали именно в этой парадигме. Строили карты. Находили центры. Центр зрения — затылочная доля. Центр движения — моторная кора. Центр эмоций — миндалина. Центр памяти — гиппокамп. Карта становилась всё подробнее. Только с сознанием всё никак не получалось.

В 1994 году философ Дэвид Чалмерс опубликовал статью, которая взорвала академическое сообщество. Он ввёл разделение на «лёгкую» и «трудную» проблемы сознания.

Лёгкие проблемы — это объяснить, как мозг обрабатывает информацию, управляет вниманием, регулирует сон, интегрирует сигналы органов чувств. Они лёгкие в том смысле, что понятно, как к ним подступаться. Копаем глубже — рано или поздно разберёмся.

Трудная проблема — совсем другое. Почему всё это вообще сопровождается субъективным переживанием? Почему есть что-то, каково это — видеть красный цвет? Почему обработка информации о боли сопровождается тем, что больно?

Чалмерс назвал это «квалиа» — субъективное качество опыта. И поставил вопрос ребром: никакое описание нейронных механизмов, сколь угодно полное, не объясняет, откуда берётся субъективность.

Это как если бы вы описали всю физику и химию радуги — длины волн, преломление в каплях воды, реакцию фоторецепторов — и в конце спросили: а почему это красиво? Физика молчит. Нейронауки тоже молчат. Пока.

Молчание не означало бездействие. Параллельно с философскими дискуссиями нейробиологи методично искали то, что назвали «нейронными коррелятами сознания» — NCC, neural correlates of consciousness. Что именно происходит в мозге, когда человек что-то осознаёт?

Фрэнсис Крик — тот самый, который вместе с Уотсоном открыл структуру ДНК — в последние десятилетия жизни переключился на сознание. Вместе с нейробиологом Кристофом Кохом они выдвинули гипотезу: ключ к сознанию — в таламокортикальных осцилляциях, синхронизированных колебаниях нейронов на частоте около 40 герц. Когда нейроны разных областей коры синхронизируются на этой частоте — возникает сознательное переживание.

Гипотеза красивая. Частично подтверждённая. Но не исчерпывающая. Такая синхронизация есть, и она коррелирует с сознательным состоянием. Но почему именно она порождает субъективность — по-прежнему непонятно.

Параллельно развивались другие подходы. Джулио Тонони разработал теорию интегрированной информации — IIT. Суть: сознание есть там, где есть высокоинтегрированная информация. Он даже придумал математическую меру — «фи» (?). Чем выше фи — тем больше сознания. По этой теории, сознанием обладают не только люди и животные, но потенциально любые системы с высокой интеграцией информации. Теоретически — и некоторые компьютерные архитектуры.

Теория Тонони обладает редким свойством: она математически строгая и при этом приводит к выводам, от которых у многих учёных волосы встают дыбом. Её критикуют активно, но опровергнуть пока не смогли.

Бернард Баарс предложил теорию глобального рабочего пространства. Сознание — это что-то вроде доски объявлений в мозге. Большинство процессов идёт локально и бессознательно. Но когда информация «транслируется» в глобальное рабочее пространство и становится доступной для разных систем мозга одновременно — она осознаётся. Прожектор внимания выхватывает что-то из темноты, и это что-то становится «я сейчас это вижу».

Теория рабочего пространства хорошо объясняет многое из того, что мы знаем о внимании и осознанности. Но трудную проблему она, строго говоря, тоже не решает. Она описывает механизм. А вопрос «почему механизм сопровождается переживанием» остаётся.

Пока шли споры о большой теории, накапливались удивительные частные открытия. Нейрохирург Уайлдер Пенфилд в 1950-х годах проводил операции на мозге под местной анестезией — пациенты были в сознании. Раздражая электродом разные точки коры, он мог вызывать движения, ощущения, воспоминания. Пациенты вдруг слышали музыку из детства. Видели давно забытые лица. При этом они понимали, что это не реально — «как будто кино показывают». Переживающий и наблюдающий за переживанием как бы существовали одновременно.

Пенфилд был одним из убеждённых локализационистов. Но к концу жизни написал книгу «Тайна разума», где признал: сознание, возможно, невозможно объяснить только через нейроны.

Роджер Сперри в 1960-х изучал пациентов с рассечённым мозолистым телом — структурой, соединяющей полушария. Их оперировали при тяжёлой эпилепсии. После операции полушария переставали общаться напрямую. И выяснилось нечто поразительное: по сути, в одном черепе сосуществовали два сознания. Левое полушарие знало одно, правое — другое. Левое умело говорить, правое — нет, но могло указать рукой. Они иногда противоречили друг другу в действиях. Сперри получил за эту работу Нобелевскую премию в 1981 году.

Возникает неудобный вопрос: если мозг разрезать — сознание тоже делится? Что тогда такое «единое я»?

В 2001 году нейробиолог Маркус Рейхл сделал открытие, которое сначала сочли артефактом. Изучая томограммы мозга, он заметил: когда человека просят выполнить какую-нибудь задачу, часть областей мозга не активируется — а наоборот, затихает. При этом в состоянии покоя эти области очень активны.

Это назвали сетью пассивного режима работы мозга, или дефолт-системой — default mode network, DMN. Что делает мозг, когда его «ничем не занимают»? Он думает о себе. О прошлом. О будущем. О других людях и их намерениях. Он конструирует нарратив — историю о том, кто я такой и что со мной происходит.

Сеть пассивного режима — это, по всей видимости, нейронный субстрат того, что мы называем «я». Автобиографической памяти, рефлексии, внутреннего монолога.

При медитации — особенно при практиках, направленных на растворение чувства «я» — активность этой сети снижается. Медитирующие описывают такие состояния как ощущение единства с миром, исчезновение границы между собой и окружением. Томограф показывает: да, DMN в это время почти молчит.

При депрессии сеть пассивного режима, напротив, гиперактивна. Человек застревает в навязчивом самокопании, прокручивает одни и те же мысли о себе. «Я» становится тюрьмой.

В последние двадцать лет в нейронауках набрала силу концепция, которая переворачивает интуитивные представления о том, как работает восприятие.

Карл Фристон, Энди Кларк и ряд других исследователей развивали идею «предсказывающего мозга» (predictive processing, или active inference). Суть такова: мозг не пассивно получает сигналы от органов чувств и потом интерпретирует их. Мозг постоянно генерирует предсказания о том, что должно происходить, и сравнивает их с реальными сигналами. До органов чувств доходит только рассогласование — ошибка предсказания.

Иными словами, то, что мы воспринимаем как реальность — это не фотография мира, а галлюцинация, которую мозг непрерывно корректирует.

Анил Сет, нейробиолог из Сассекского университета, идёт дальше. Он называет наше восприятие «контролируемой галлюцинацией». И сознание — в том числе чувство «я» — такой же конструкт, предсказательная модель, которую мозг строит о самом себе.

«Я» — это не наблюдатель, сидящий где-то внутри и смотрящий на мир. «Я» — это модель, которую мозг строит о своём теле и его месте в мире, чтобы лучше управлять действиями.

Это красиво и немного пугает. Потому что выходит: самое интимное, что у нас есть — ощущение себя как себя — это рабочая гипотеза. Очень убедительная. Но гипотеза.

Здесь надо упомянуть одно направление исследований, которое вызывает у академической публики острое разделение. Исследования околосмертного опыта.

Голландский кардиолог Пим ван Ломмель в 2001 году опубликовал в журнале Lancet — одном из самых авторитетных медицинских изданий мира — масштабное проспективное исследование. Из 344 пациентов, переживших клиническую смерть после остановки сердца, 62 человека сообщили об осознанном опыте в период, когда их мозг, по всем медицинским показателям, не функционировал.

Тоннели, свет, встречи с умершими родственниками, взгляд на собственное тело со стороны — это известные элементы. Менее известно другое: некоторые из них могли точно описать детали реанимационных процедур, которые происходили с ними, пока они были клинически мертвы. Детали, которые им неоткуда было знать.

Ван Ломмель осторожен в выводах. Он не утверждает, что сознание существует вне мозга. Он говорит: имеющиеся данные плохо объясняются стандартной моделью, где сознание — продукт нейронной активности. Нужна другая модель.

Большинство нейробиологов к этим данным относятся скептически, указывая на методологические сложности и возможные альтернативные объяснения. Дискуссия продолжается.

Раз уж речь зашла о смелых гипотезах — нельзя обойти квантовую теорию сознания. Математик Роджер Пенроуз и анестезиолог Стюарт Хамерофф предложили модель Orch OR (оркестрованная объективная редукция). По их версии, сознание возникает в результате квантовых вычислений в микротрубочках нейронов — белковых структурах внутри клеток.

Теория встретила скептицизм: мозг слишком тёплый и влажный для квантовых эффектов, которые обычно требуют почти абсолютного нуля. Пенроуз и Хамерофф это оспаривают. Эксперименты продолжаются.

Квантовое сознание — пока на периферии науки. Но сам факт, что Пенроуз — математик с мировым именем, автор фундаментальных работ по общей теории относительности — занимается этой темой, говорит о том, что стандартные подходы явно чего-то не хватает.

Прагматичный читатель в этом месте может спросить: ну хорошо, учёные спорят, философы думают. А мне что с этого? Много чего.

Во-первых — медицина. Понимание нейронных основ сознания критически важно для работы с пациентами в вегетативном состоянии. Адриан Оуэн в 2010 году показал с помощью фМРТ: некоторые пациенты, которых считали полностью неосознающими, могли выполнять мысленные команды. На вопрос «представьте, что вы играете в теннис» — их мозг активировался в тех же зонах, что и у здоровых людей. Они были внутри. Просто не могли выйти наружу. Это меняет этику. Меняет отношение к таким пациентам. Меняет вопросы о согласии и лечении.

Во-вторых — психиатрия. Депрессия, тревожные расстройства, ПТСР — всё это сейчас понимается совсем иначе, чем двадцать лет назад. Теория предсказывающего мозга, например, даёт новый взгляд на то, почему работает психотерапия: она буквально обновляет предсказательные модели. Меняет прошивку.

В-третьих — технологии. Вопрос о том, может ли ИИ быть сознательным, из философского превращается в инженерный. Если Тонони прав — можно теоретически измерить «фи» у нейросети. Пока результаты не впечатляют. Но вопрос задан.

И наконец — самое личное. Если «я» — это модель, которую мозг строит о себе, то эта модель может быть более или менее точной, более или менее гибкой, более или менее тюрьмой. Медитация, психотерапия, осознанность — это не мистика. Это работа с конкретным нейронным механизмом. Попытка сделать модель себя чуть менее жёсткой.

Где мы сейчас. Гейдж умер в 1860 году. Его череп и тот самый лом хранятся в Гарвардском медицинском музее. К ним до сих пор приходят нейробиологи.

За прошедшие сто шестьдесят лет мы узнали о мозге чудовищно много. Составили карты. Нашли зоны. Описали сети. Научились смотреть на живой работающий мозг в реальном времени. Сознание по-прежнему ускользает.

Мы знаем, где речь. Знаем, где движение. Знаем, где страх и где память. Но где живёт то, что читает эти строки и знает, что читает — этого мы ещё не знаем.

Может быть, нигде конкретно. Может быть, везде одновременно. Может быть, вопрос поставлен неправильно и сознание вообще не «живёт» в мозге в том смысле, в котором печень живёт в животе.

Чалмерс до сих пор говорит, что трудная проблема не решена. Крик умер в 2004 году, не найдя ответа. Кох в 2023 году проиграл двадцатипятилетнее пари с философом Дэвидом Чалмерсом — они поспорили, будут ли найдены нейронные корреляты сознания к этому сроку. Кох был уверен — будут. Не нашли. Это не повод расстраиваться. Это повод продолжать искать.

Финеас Гейдж пережил удар ломом и прожил ещё двенадцать лет. Он работал — кучером в Чили, потом в Калифорнии. Что происходило внутри этого изменившегося «я» — он нам не рассказал. Мы до сих пор пытаемся это выяснить.

Продолжение следует.

ОТКРЫТ НАБОР НА КУРС «СЦЕНАРИЙ ТЕЛЕСЕРИАЛА»

Ссылка в профиле

СЛЕДУЙТЕ ЗА БЕЛЫМ КРОЛИКОМ!

Телеграм: t.me/ainewsline

Источник: vk.com

Источник: ai-news.ru