В лице Н. Хомского мы имеем характернейший пример учёного 17-го века. Он считает язык формальным набором предложений, врождённо присущим человеку, он не проводит экспериментальных исследований и считает самым надёжным методом интроспекцию, он провозглашает так называемую картезианскую лингвистику, но от картезианской психологии (стимул — реакция) отказывается, для него носитель языка — это рафинированный от индивидуального и социального опыта идеализированный индивид (идеальный Робинзон).
Успех идей Н. Хомского объясняется не столько их содержательной новизной, сколько их привычностью и понятностью для определённой аудитории. Дело в том, что Хомский предложил не столько новое содержание, сколько новый способ его упаковки, который оказался идеально считываемым в конкретном институциональном и культурном контексте США середины 20-го века. Его язык был привычен и понятен для аудитории Массачусетского политеха: формальные грамматики, теория автоматов, рекурсивные функции, картезианская традиция, идеализированный субъект — порождатель грамматически правильных предложений (а не текстов, вплетённых в коммуникацию, жизнь людей и социально-культурные системы). Для математиков, логиков и философов-аналитиков, которые в 1950-е годы начинали интересоваться вопросами искусственного интеллекта и машинного перевода, этот пакет идей был своим.
Для профессиональных же лингвистов — полевиков, дескриптивистов, антропологов — подход Н. Хомского был, напротив, чуждым и неприемлемым: отказ от полевой работы, отказ от корпуса текстов, примат синтаксиса над фонологией и игнорирование семантики. Успех Н. Хомского — это не история гениального одиночки, перевернувшего науку, а история совпадения интеллектуального пакета с институциональными возможностями: он оказался в университете, в котором были сосредоточены лучшие математические умы и военные бюджеты на исследования в области обработки естественного языка. Он предложил на удивление понятную и красивую формальную модель, которую можно было преподавать и воспроизводить. Его ученики заняли ключевые кафедры и основали свои журналы, создав сеть воспроизводства кадров, которая на десятилетия вытеснила альтернативные подходы с американского академического рынка.
Но если присмотреться к содержательной стороне хомскианской программы, то картина оказывается парадоксальной. Н. Хомский выносит за скобки всё то, что другие традиции считали центральным: психологию развития (в дискуссии с Ж. Пиаже он прямо сказал, что это другой предмет исследования), социологию языка и культурную антропологию (традиция Ф. Боаса и Э. Сепира была объявлена заблуждением, уделяющим слишком много внимания поверхностным различиям вместо универсальной глубины). Носитель языка в концепции Н. Хомского — это идеализированный буржуа, говорящий на стандартизированном литературном языке и не сталкивающийся с языковым разнообразием (диалекты, говоры, жаргоны, языковые изменения ему неведомы).
Если и отдавать ему должное, то только за его институциональную и интуитивно-эвристическую, нежели содержательно-научную роль. Расшатывая лодку лингвистики и психологии, Н. Хомский заставил других сделать её более прочной и надёжной.
Телеграм: t.me/ainewsline
Источник: vk.com
Источник: ai-news.ru
