Способность к абстрактному мышлению, или экзистенциальный интеллект, — это нечто вроде умения видеть спрятанные рисунки на стереограммах. Нужно особым образом «скрестить глаза» и этим изменить воспринимаемую картину так, чтобы заметить в ней некую скрытую фигуру. Без этого картинка выглядит просто как повторяющиеся мазки, как шум — подобно тому, как для человека, знающего только один язык, шумом, пародией или бессмыслицей будет любой другой язык. Или как музыка для некоторых является просто ничего не значащим звуком, а современное искусство — мазнёй («чёрный квадрат я и сам нарисую»). Это как неспособность различить ноты «до» и «ре». Или зеленый и синий цвет — кстати, древние греки, например, их не различали. Неспособность понять проблему квалиа — это «экзистенциальный дальтонизм», только в отличие от обычного дальтонизма от него можно избавиться.
Но даже если вы умеете, условно говоря, видеть скрытые фундаментальные фигуры на мировых «стереограммах», это не гарантирует того, что вы сумеете различить скрытый узор на самой абстрактной из них. Он просто не складывается в единое целое. В поисках фундаментальной опоры мысль обращается либо к фактам, либо к культурному коду как детерминанте мышления, либо к непосредственным ощущениям. Во всех случаях возникают парадоксы. Факты не объясняют бытие и связь квалиа с активностью в нейронах, установки культурного кода не отменяют факты, а феноменология, хоть и решает пролему квалиа, не отвечает на вопрос о бытии и остается мотивом в культурном коде.
В последнем случае, в случае феноменологии, помимо прочего, возникает особый парадокс. Попытки феноменологической редукции, стремление найти «самое близкое» — непосредственные переживания и квалиа — не приближают к реальности, а, напротив, удаляют от неё даже сильнее, чем самые абстрактные физические теории. Осознающий важность Бытия или ощущений строит не простую мысль, а максимально широкую сеть, соединяющую самые удалённые участки знания, думая буквально обо Всём, что происходит. Теория всего в физике чудовищно сложна, поскольку охватывает весь физический мир; решение трудной проблемы сознания и ответ на вопрос о бытии окажутся ещё сложнее – ведь они должны охватить вообще всё происходящее.
При этом, вероятно, самое простое и близкое для нас — это не заметить красный цвета как цвет. Это как раз максимально сложная абстракция. Самое простое — это «смол-ток», когда ты разговариваешь с кем-то, делишься новостью, высказываешь эмоцию, говоришь о погоде или настроении. Вот что подлинно просто и доступно каждому: такие автоматические, простые вещи и есть элементарный базовый уровень. А когда ты начинаешь искусственно выискивать в своём опыте паттерны и выделять их в отдельные «пиксели» («смотри, вот ощущение красного, как интересно!»), ты совершаешь нечто очень сложное. Ты говоришь о простом, но действуешь на уровне максимальной сложности. Кстати, и с обыденным общением, получается все так же: простейшие вещи — это бытовые вопросы, неформальный разговор ради интереса, незамысловатые комментарии по поводу событий или своих чувств. Само это поведение просто. А вот то, как мы сейчас выделяем это как нечто простейшее, — это что-то максимально абстрактное и сложное.
Путаница возникает из-за того, что существует уровень ощущений и уровень речи. На уровне ощущений действительно существуют простейшие элементы — квалиа. Но проблема в том, что все квалиа в основе своей одинаковы; все ощущения в целом находятся на одном уровне, различаясь лишь редкостью и сложностью воспроизведения. Квалиа «красное», например, легче ощутить, конечно, чем квалиа «saudade». Но это ничего не говорит об уровнях сложности. Красное можно легко ощутить: достаточно взять любой красный предмет или просто вспомнить его. Получается, инструмент доступен, а ощущение настолько знакомо, что его легко можно найти и активировать в памяти по своей воле. А вот сложные атмосферные переживания так просто не воспроизвести — ни в памяти, ни с помощью внешних средств, поскольку для них либо нет инструментов, либо они недостаточно точны, либо работают лишь при особом стечении обстоятельств. Но: в конечном итоге, оба ощущения одинаково «базовые», находятся на одном уровне, редкость и сложность воспроизведения на это не влияют.
На уровне слов всё иначе. Слова о квалиа — это, по сути, слова о моделях, описывающих буквально всё, что происходит, и потому они представляют собой максимальную абстракцию, то есть самое сложное. А самые простые слова – это слова, выражающие квалиа, мотивированные ими. Ощущения просты, а вот слова о простейших ощущениях — максимально сложны.
Тут становится понятнее, почему многим эти идеи не даются. Хайдеггер был прав, говоря, что бытие — это ближайшее. Но когда человек научается это видеть, он не внезапно начинает различать то, что у него прямо перед носом – это, в каком-то смысле, буквально, физически невозможно. Скорее, он обходным путём, через усложнение, находит способ взглянуть на это сверху, с позиции ещё более абстрактной, чем фундаментальные законы физики. Это именно усложнение, а не редукция, как полагал Гуссерль. Нужно суметь ухватить вниманием не просто весь мир, а буквально Всё («мир» — это только часть этого Всего). Это иронично и очень красиво, что выше упомянутое «Всё» — это самое близкое, буквально «лежащее на сетчатке, на барабанных перепонках», самое простое, нередуцируемое, фундаментальное, элементарное, из него состоит всё, а оно состоит только из себя самого. И при этом оно же — самое сложное, самое общее, нет того, частью чего оно само было бы.
А еще смешно, что само понимание или непонимание этой концепции — это мелочь, просто жировая ниточка в мозгу — связь между нейронами, «кротовая нора» в терминах Анохина. Она либо есть, либо ее нет, либо мозгу удается ее прорастить, либо нет. Именно от этого зависит, будет ли понятна феноменология человеку или нет. Кстати, с любой другой сферой жизни все аналогично – понимание современного искусства, умение различать ноты, понимать язык – это все определяется наличием комплексов из «кротовых нор». Феноменологическое мышление – это тоже навык, тоже особый язык и способность. Оно отсылает к чему-то реальному, как и любое умение. И это важный момент, который стоит заметить: есть особый мотив в происходящем, в реальности, который является причиной воспроизводимого появления «кротовой норы» феноменологического понимания у разных людей.
Если предположить, не углубляясь в логику и феноменологическую редукцию, что физический мир существует без предварительных оговорок и у него есть некие фундаментальные свойства, более глубокие, чем физические константы, определяемые самим его существованием, — то именно эти свойства и выражаются в том, что люди могут заметить ощущение как что-то фундаментальное, заметить бытие, заметить вопрос о существовании и ощутить удивление от него. На стыке свойств мира и свойств человека лежит это более глубокое, чем «мир» и «человек», скрытое, трудное для восприятия свойство происходящего. У некоторых людей понимание этого свойства воспроизводимо возникает, в этом есть закономерность – и эта закономерность отсылает к этому свойству. Но, помимо всего, действительно важно осознать, что это еще и просто связь в мозге: либо она есть, либо её нет.
А если это просто связь, то что, если это просто мотив в культурном коде?
Конечно, это мотив в культурном коде. Но это не мешает ему быть чем-то реально существующим. Культурные мотивы усваиваются, становятся популярными и понятными не просто так — для этого должна быть почва, выражающаяся в особом «рельефе» происходящего. То есть культурный код, даже порождая противоположные точки зрения, всё равно отсылает к чему-то реальному в мире. Даже когда культурный код создает мысли и ощущения о том, что есть только в нем самом – как в случае некоторых видов современного искусства – у этого его порождения все равно есть связи с «физическим миром». Даже в случае выдумок, заблуждений, мифов или откровенной лжи и сказок – всегда есть что-то реальное, к чему они отсылают. Вопрос только в правильном вопросе: в правильной интерпретации, выстроенной правильным вопросом. Так как идеи о феноменологии, о научном фактическом знании и культурном коде как детерминанте мышления не складываются в единую сеть связей, очевидно, правильный вопрос о происходящем все еще не был произнесен.
Здесь, помимо прочего, полезно задать дополнительный ракурс: а зачем люди вообще говорят, или, точнее, зачем они «высказывают мнение»? Важно не «о чём» говорит человек, а «зачем». Зачем мой организм прилагает это усилие сейчас? Это почти никогда не связано с задачей «передать информацию А человеку Б». Почти всегда «говорят» о совершенно других вещах, просто на поверхности лежит та или иная тема. По сути, тот же «смол-ток» — это чистая «перестрелка жестов». Большие мастера, наверное, могут вести её, используя абсолютно случайные слова, но при этом совершенно верно выстраивая сам «жест». Это особый вопрос: Люди высказывают мысли, которые подходят им как жесты, соответствующие конституции их личности. А жесты – это инструменты и действия, направленные на результат: передать информацию, убедить другого что-то сделать или парировать, заболтать и исказить смысл высказывания другого, чтобы не делать от него то, что он от тебя хочет (некоторые даже считают, что это последнее назначение речи – самое важное, и что именно оно развило и усложнило культурный код через, условно, «политическое», иерархическое противостояние). В этой плоскости любая самая сложная мысль снова становится равной самому простому – крику-приказу «стоять!» или переданной информации «берегись!» — и в том смысле, что тоже является инструментом, и в том смысле, что может быть даже менее действенной чем простейший крик.
Спойлер к стереограммам на картинках: на первой и третьей картинке сами стереограммы, на второй и четвертой — фигуры, которые видны, если правильно скрестить глаза.
Источник: vk.com
Источник: ai-news.ru
