Немецким идеалистом, создавшим самую обширную систему метафизики был, пожалуй, Георг Гегель. Если Фихте сделал абсолютным субъективное Я, а Шеллинг – природу, то Гегель разработал систему, где абсолютным началом стал Абсолютный Дух, развёртывающийся в истории, природе и человеческом сознании через диалектический процесс.
Главный акцент Гегель делает на традиционной метафизике (что уже плохой знак), причём довольно сомнительной и граничащей с маргинальными формами мысли, подобными эзотерике.
Важный постулат философии Гегеля заключается в том, что «что разумно, то действительно, и что действительно, то разумно» («Наука логики»). Гегель здесь провозглашает тождественность логической структуры реальности и мышления. Мир не является чуждым разуму хаосом, поскольку он подчинён логике, которая есть одновременно и закон бытия, и закон мысли. Разум, говорит Гегель, имманентен самой реальности. Законы мышления, говорит Гегель, являются и законами бытия, поскольку бытие и есть мысль, доведённая до своей абсолютной полноты. Все вышеперечисленные тезисы есть чисто сомнительные метафизические утверждения. Таким образом, задача философии для Гегеля заключается не в критике возможности познания, как у Канта, а состоит в том, чтобы мыслить мир в его разумности и познавать внутреннюю логику его развития. Философия у Гегеля становится наукой об Абсолютной Идее, которая познаёт саму себя через человеческое мышление.
Если у предшественников разум был инструментом, сознанием или деятельностью субъекта, то у Гегеля он окончательно обретает онтологический статус. Разум становится единственной реальностью, которая существует лишь постольку, поскольку познаёт саму себя. Следовательно, философия разума у Гегеля – это не теория познания в кантовском смысле, а учение о саморазвитии Разума через свои собственные необходимые формы.
Гегель уходит от Канта и Фихте: учение о вещи самой по себе себе и ограничении познания феноменами Гегель называет робостью разума и уступкой субъективизму. Если всё разумно, говорит Гегель, то не может быть чего-либо непознаваемого. Это пример гносеологического оптимизма, который развивается Гегелем в противоречие с агностицизмом Канта. Гегель отвергает и Фихте: у Фихте не-Я рассматривается как препятствие для Я. У Гегеля же объективный мир – это не иллюзия и не помеха, а необходимая ступень в развёртывании «Абсолютного Духа» (очередная сомнительная конструкция), который отчуждает себя в природе для того, чтобы впоследствии познать себя в ней и вернуться к себе обогащённым.
Гегель видит свою задачу в том, чтобы показать, как Абсолютная Идея развёртывает сама себя в системе логических категорий, преодолевая субъект и объект, бытие и мышление и т. д. Главным методом этого развития становится диалектика, которую Гегель рассматривает как имманентный закон жизни самого разума. Например, бытие переходит в ничто (исчезновение), а ничто, в свою очередь, переходит в бытие (возникновение). Это и есть диалектическая триада в виде схемы «тезис (бытие) – антитезис (ничто) – синтез (становление)». Такой диалектический процесс, говорит Гегель, пронизывает всё развитие, от природы до истории человечества. Утверждение о тождестве бытия и ничто является либо тавтологией, либо логической ошибкой.
Наиболее конкретное и полное изложение философии разума Гегеля представлено в его «Феноменологии духа». Эту книгу он называл наукой об опыте сознания. Это история восхождения сознания от чувственной достоверности до позиции «Абсолютного Знания». У Гегеля нет ни формального языка, ни чётких критериев верификации или фальсификации. Он рассказывает захватывающую историю о саморазвитии «Духа», но эту историю невозможно ни доказать, ни опровергнуть, из-за чего она принимается на веру.
Гегель утверждает, что истина не является статичной, а развивается через противоречия. Нарушение Гегелем закона противоречия делает любое его рассуждение бессмысленным. Если мыслить так, как мыслит Гегель, то будет невозможно сделать ни одного осмысленного вывода. Более того, Гегель путает логическое противоречие, т. е. одновременное утверждение А и не-А, с реальным противоречием, т. е. борьбой противоположных сторон и сил в природе или обществе. Последнее не имеет ничего общего с логикой, а гегелевские снятия и отрицания отрицаний имеют чисто умозрительный характер. То, что Гегель называет диалектической логикой, не является логикой: логика исследует формы правильного мышления, которые не зависят от содержания. Гегель же подменяет логику своими спекулятивными рассуждениями о развитии Абсолютного Духа, т. е. метафизикой. В отличие от формальной логики или научного метода, у диалектики нет чётких правил. Когда необходимо отрицать тезис? Как правильно выбрать синтез? Все эти вопросы решаются интуитивно, из-за чего открывается простор для софистики. Очевидно, что предсказать что-либо с помощью диалектики невозможно; можно лишь только попытаться что-либо описать, хотя в этом и нет особого смысла.
Немецкий философ Людвиг Фейербах говорил, что философия Гегеля – это форма крайне скрытой теологии. На мой взгляд, такое определение является не совсем полным. Выше я указывал, что философия Гегеля граничит с такими учениями, как, например, эзотерика. Эзотерика – это учение о постижении фундаментальных законов мироздания или же особых структур реальности, которое происходит с помощью специфических практик. Результатом такого постижения является специфическое или даже тайное знание о мире и его проявлениях. В принципе, система Гегеля подходит под такое понятие, и я не думаю, что есть необходимость объяснять, почему.
Современный российский философ и логик А. А. Ивин отзывался о Гегеле так: «Гегелевская диалектика представляет собой, таким образом, причудливое сочетание положений, одни из которых неясны, другие не являются универсальными, третьи несовместимы с обычным рациональным мышлением.
Истина заключается в том, как пишет современный французский философ А. Конт-Спонвиль, что диалектика никогда ничего не доказывает – разве что виртуозное владение ею того или иного философа. Диалектика на все вопросы имеет свои ответы, такова ее функция. Она способна все осмыслить, все объяснить, все оправдать. Диалектика – это искусство оставаться правым в споре, даже если вся окружающая реальность вопиет о заблуждении. Очень удобная штука. И совершенно никчемная. «Более или менее одаренный диалектик непобедим – что ему стоит ввести противоречие, в котором его упрекают, в собственную систему рассуждения и показать его преодоление. Если все кругом – сплошное противоречие, зачем вообще нужны противоречия? Диалектика – рассуждение без конца. Это пустословие разума, притворно опровергающее каждое собственное слово, лишь бы продолжать болтовню».
Характеристика диалектики, даваемая Конт-Спонвилем, является ясной, хотя не вполне верной. Диалектику нельзя оценивать как простое «пустословие разума», на которое способен едва ли не каждый виртуозный философ, независимо от того общества, в котором он применяет свое мастерство. Помимо субъективной предрасположенности диалектика требует также определенных социальных предпосылок. Она становится ядром особого стиля мышления только в специфической, называемой обычно «коллективистической», культуре.». Более того, Ивин утверждает, что Гегель позаимствовал свою диалектику у средневековых авторов, включая «закон» отрицания отрицания (гегелевские «законы» не являются законами), после чего несколько видоизменил её. Вообще, Гегель собирал концепции и увязывал их в единое целое. А насчет логики, так понятно, что ее законы задаются первоначально, и их можно задать любые, произвольно. А потом построить непротиворечивую систему. Но это не значит, что эта система существует в реальности. Чистая спекуляция – придумывать законы для самого себя и своего развития. Действительно, придуманным миром удобнее управлять.
Немецкий философ Артур Шопенгауэр, современник Гегеля, писал о нём, что гегелевская система производит отупляющее воздействие, характерна отсутствием мозгов, а сам Гегель – шарлатан, пустозвон и «лавочник с лицом трактирщика», восстановивший схоластику. За словами Гегеля, говорит Шопенгауэр, не скрывается ничего веского, они пусты: «Нет, закон причинности не позволяет распоряжаться с собою, как с извозчиком, которого, доехав до цели, отпускают восвояси. <…>
Итак, что же они сделали для своего старого друга — космологического доказательства, притиснутого к стене, опрокинутого навзничь? О, они придумали тонкую штуку!.. «Дружище, сказали они ему, твое дело стало скверно, очень скверно, с тех пор как ты на свою беду повстречалось со старым кенигсбергским упрямцем, — так же скверно, как дело твоих братьев, онтологического и физикотеологического доказательств. Но не падай духом: мы тебя все-таки не покинем (ты ведь знаешь, нам за это платят). Однако — и уж тут ничего не поделаешь, ты должно переменить прозвище и одежду, потому что, если мы тебя будем называть твоим настоящим именем, от нас все убегут. A incognito — мы возьмем тебя под ручку и снова выведем на свет, но только, повторяем, incognito! — Идет!.. Итак, прежде всего твой предмет отныне называется «абсолют»; это звучит необычно, прилично и важно, а чего можно достигнуть у немцев важничаньем, это мы очень хорошо знаем: всякий понимает смысл наших мудреных слов и еще при этом почитает себя мудрым. Ты же само выступишь переодетым, в облике энтимемы. А все твои просиллогизмы и предпосылки, с которыми ты тащило нас вверх по длинной лестнице, оставь, пожалуйста, дома: теперь уже знают, что от них проку нет. Но если ты явишься гордо, смело и чванно, в качестве человека, который не тратит много слов, ты одним скачком достигнешь цели. «Абсолют», — кричишь ты (а мы подтягиваем) — «да ведь он-то, черт возьми, должен быть, иначе не было бы ничего! (при этом ты стучишь по столу). — Да откуда это следует? — Вот глупый вопрос! разве я не сказало, что это абсолют?» Дело идет на лад, наше честное слово, идет! Немцы привыкли считать слова за понятия; для этого мы дрессируем их с молодости. Возьми хоть гегельянщину. Ну, что она такое, как не пустой, бессмысленный и вдобавок тошнотворный набор слов? А между тем как блестяща была карьера этой министерской креатуры в философии! Для этого надобно было только заручиться несколькими продажными молодцами, которые выкрикивали славу бездарного тупицы, и их голос нашел себе в пустых головах тысячи дураков еще и теперь звучащее и разрастающееся эхо: глядь, и из дюжинной головы, из пошлого шарлатана, скоро сделался великий философ. Итак, мужайся! Помни еще, наш друг и благодетель, что мы будем помогать тебе и иными способами: ведь мы не можем жить без тебя! Пусть старый кенигсбергский критикан подверг критике разум и подрезал ему крылья, — ничего: мы изобретем новый разум, о котором до сих пор не слыхивал ни один человек, разум, который не мыслит, а непосредственно созерцает, воочию созерцает идеи (прекрасное словечко, созданное для мистификации!); разум, который их восприемлет, непосредственно внемлет тому, что ты и другие собирались только доказать; разум, который их чует — именно у тех, кто мало сознателен в своих суждениях, но зато и малым довольствуется.» — пишет Шопенгауэр в работе «О четверояком корне закона достаточного основания».
Действительно, диалектика совершенно пуста в изучении природы, однако в сфере социальных теорий она позволяет легко производить эффектные и пёстрые, но сомнительные выводы. Здесь снова становится отчетливо видно, что диалектика Гегеля является, по сути, изощренной формой софистики. Это ярко демонстрирует его трактовка равенства, свободы и государственного устройства, где с помощью диалектического подхода, стирающего грани между противоположностями, отсутствие конституции в Пруссии объявляется её высшей формой, свобода – подчинением закону, а равенство – неравенством.
Эта кажущаяся абсурдной логика вытекает из основ гегелевской философии. Гегель рассматривал историю как самораскрытие Абсолютного Духа, или иначе Бога, движущегося к познанию свободы через три стадии: восточную (свободен один), античную (свободны некоторые) и германскую (свободны все). Остальные же народы оказываются за бортом истории, а её высшей точкой становится германская монархия.
Свобода у Гегеля – это «сознательная необходимость», подчинение закону, что оправдывает любой существующий порядок. Двигателем истории является национальный дух, реализованный в государстве – земном воплощении «божественной идеи». Это государство абсолютно суверенно и аморально: его высший закон – собственный интерес, а главный приём в спорах – война. Война, по Гегелю, не является трагедией, а выступает как источник нравственного здоровья нации и славы, как противоядие от загнивания в долгом мире. Следовательно, «великие исторические личности», творящие волю «Духа», стоят выше обычной морали и имеют право не считаться с нормами и мнениями.
Таким образом, социальная философия Гегеля построена на крайнем национализме, апологии всемогущего аморального государства, героизации войны и культа сверхчеловека – творца истории.
На мой взгляд, общая характеристика проста: Гегель – это традиционная метафизика. Это выражение даже не полемического характера, но оно очень о многом говорит. К тому же, последователи Гегеля (например, марксисты) отбросили его метафизику и позаимствовали только диалектику, что тоже говорит довольно о многом. Марксисты обвиняют идеализм в негативном влиянии на науку, тогда как диалектика оказывает точно такое же негативное влияние. Диалектика, как и любая другая бредовая идея, имеет крайне сомнительные последствия, похожие на последствия употребления различных психоактивных препаратов.
Впрочем, система Гегеля не представляет особого интереса, поскольку её можно просто проигнорировать, ведь это не принесёт никакого ущерба, в отличие от Канта, Юма и т. д. Вообще, Фихте, Шеллинг и Гегель творили в одной манере – они создавали новую метафизику на базе античной. И они обращались к мифологическому мышлению, уходя от Канта.
Источник: vk.com
Источник: ai-news.ru
